28 декабря детство у моего поколения закончилось Печать
Память
28.12.14 17:23

ishodЭтот день – 28 декабря 1943 года – я помню хорошо. Мне было 7 лет. Но в одночасье детство закончилось. Помню, стояла пасмурная, но теплая погода, не было снега и мороза. Мы выселялись из села Образцовое, не из того места, где жили.

Папа работал в рыбной промышленности в Образцовом (это было в Икрянинском районе Астраханского межрайона Нижневолжского края, еще ранее район назывался волостью Астраханского уезда), и нам пришлось на время переехать из села Коря1, где я родилась и где находился наш дом. На тот момент там проживали мои бабушки, а мы втроем – мама, папа, я – на момент выселения находились в Образцовом.

Утром, когда явился солдат, папа уже ушел на работу. Мы с мамой остались вдвоем. Дом, в котором мы жили – на двух хозяев, с двумя входами. Соседями были Жабины. Во дворе, помню, варилось мясо на примусе. А я играла рядом. Хозяйка Жабина выбирала самые хорошие куски, видимо, для нас – в дорогу. Возможно, она и моя мама уже знали о выселении.

У нас в Образцовом было много книг, и я схватила какую-то из них, с иллюстрациями. Школу я еще не посещала, вероятно, планировалось отдать меня на следующий год. Книжку в дороге потеряла.

Машина, крытая брезентом, показалась мне огромной. Когда стали грузить в нее несколько калмыцких семей, выяснилось, что не все вещи вмещаются. Кто-то сказал, что у Кекеева Убуша много скарба. И всё выгрузили обратно. Когда вновь загрузили, из наших вещей что-то осталось на земле, в том числе швейная машинка мамы.

Сразу не отправили. Загнали в какое-то помещение. Видимо, это была школа. Долго ждали. Позже выяснилось, что ни у кого нет воды. К тому времени уже стемнело. Меня отпустили с каким-то бидончиком за водой. Почему я не боялась, до сих пор не могу понять. Но в темноте я прошла мимо школы, дошла до какого-то здания, набрала во дворе воды и вернулась.

Не помню, как мы ехали до железнодорожной станции, а вот поездка в товарном эшелоне, вагоны которого были выкрашены в бордовый цвет, запомнилась.

Сколько семей было набито в вагоне! Все сидели на своих узлах, и, как мне казалось, где-то наверху. Во всяком случае, мы карабкались наверх и там спали. Помню, что я постоянно под потолком находилась, другие дети тоже. В центре вагона была круглая печка-буржуйка, вокруг нее сидели старики. Поскольку товарняк, когда он отправлялся, резко дергало, то люди постоянно обливались и обжигались кипятком: старики держали горячие кружки в руках, чтоб согреть их.

Когда прибывали на большую станцию, то снаружи солдаты кричали: «Два ведра и мешок, выходи!» Папа мой был старшим в вагоне и брал с собой, чтоб я немного пробежалась, ноги размяла.

Когда открывали с той стороны задвижку, то вместе с клубами пара врывался собачий холод. Папа брал два ведра баланды и мешок хлеба на вагон, потом все это делилось на всех мизерными крохами. Наесться было невозможно. Из своей порции баланды, если она доставалась папе, он иногда вылавливал жилочки мяса и давал мне, я это могла жевать еще некоторое время.

Мы ехали, кажется, через Казахстан, во всяком случае, на одной из станций снаружи было тепло. И папа принес мне маленький кусочек чего-то кисло-сладкого – это была вяленая дыня. Впервые я ее попробовала.

На какой-то станции поезд тронулся, а папы нет. Я расплакалась и так ревела, что меня успокаивали всем вагоном. На следующей остановке папа появился. Было столько радости! Оказалось, он не успел заскочить в свой вагон, и его затолкали в один из последних.

Останавливались один раз в сутки на открытой местности. Чтобы оправиться, все вываливались из вагона, женщины смотрели в одну сторону, мужчины – в другую. То есть не могли даже разойтись в разные стороны.

Привезли нас в город Ужур Красноярского края. До сих пор корю себя, что не расспрашивала папу о жизни и выживании в первые годы ссылки. Хорошо помню только кемеровский период, когда повзрослела.

Бабушка выселялась из Коря, и она оказалась в Любино (станция Любинская) Омской области. Тогда разрешали искать членов своих семей и воссоединяться. Мы поехали к ней. Там оказался и дядя, папин старший брат, и все наши родственники.

Папа устроился заготовителем в Любино. Он ездил по районам и скупал у населения скот для государства. В 1945 году, в день Красной армии, как говорила бабушка, умерла мама от крупозного воспаления легких. Папа в это время был трое суток в командировке по селам. И хоронили маму без него.

Видимо, я предчувствовала, что мама рано уйдет из жизни. Когда мы жили еще в Красноярском крае, я боялась даже ненадолго отпустить ее. Даже белье она выйдет развешивать, и я – вместе с ней, держусь за подол платья.

Я была избалованная, один ребенок в семье. Еще дома, в Астраханской области, то чернильницу папину разолью, то девочку соседскую побью, то еще как-то набедокурю. Поэтому родители часто журили друг друга из-за меня: не так воспитываешь дочку. В Коря за мной вечно индюки гонялись. А когда я пошла в 1 класс в Красноярском крае, была одной калмычкой в классе. В школах, в которых училась, я была единственной калмычкой. Или в диковинку были азиаты для местного населения, или это детская жестокость, но мне часто приходилось отбиваться от школьников, которые дразнились и оскорбляли. На перемене я занимала оборонительную позу в углу коридора и даже дралась с одноклассниками. Дети дразнились: «Ходя, соли надо», «Ходя, свиное ухо надо»2.

В общем, в Сибири я никому спуску не давала, на оскорбления отвечала, дралась, впереди сидящих в классе лупила деревянной линейкой.

Когда переехали в Любино, какое-то время я не посещала школу. Учиться по-настоящему начала только со 2 класса. В Любино было немало калмыков, там жили семьи Сангаджиевых, Ендоновых, Хотлиных. В классе я опять была одна калмычка. Герман Хотлин учился в старших классах. С Галей, моей троюродной сестрой, и Костей Ендоновым мы ходили за «тошнотиками» – мерзлой картошкой.

Однажды пришла милиция, и папу арестовали. Это было, кажется, в 1946 году. Был короткий суд, папу посадили. Оказалось, один человек сдал ему корову государственную, а не собственную. В общем, крайним стал папа. Отправили его в Кемерово. Но он досрочно освободился. Вернулся в Любино, а в 1947 году увез нас (меня, бабушку и ее старшую сестру) в Кемерово.

Там мы жили по 1957-й. Я поздно пошла в школу. Немного походила в Ужуре, потом в Любинской. Меня просто бабушка не пускала в школу, в Любино нужно было по железнодорожным путям ходить в школу, поэтому она боялась за меня.

А Кемерово – это огромный промышленный город, центр Кузбасса. Когда я была подростком, в нашем доме появились Никита Амолданович Санджиев, в будущем известный скульптор, и Урубджур Эрдниевич Эрдниев, наш уважаемый профессор КГУ. Учился еще студент в Горном институте Алексей Сельдинов.

Мама умерла в 1945-м, обе бабушки – в 1948 году, мы с папой остались вдвоем. Мне было 12 лет, и я содержала дом, огород и ухаживала за папой. Папа всегда ходил чистенький, тогда не было цветных сорочек, ходили все в белых. И папины рубашки я кипятила, чтобы он всегда был опрятным. Он все-таки был счетным работником, работал в конторе.

В 1951 году папу познакомили с русской женщиной, очень хорошим человеком. Она стала мне мамой. Может, я и осталась бы с родителями, жила бы в Кемерово и приехала бы гораздо позже в Элисту. Отец ведь попал в Элисту в 1965 году, в Кемерово же он работал старшим бухгалтером треста «Кемеровоуголь». А в 1957-м, когда калмыки стали возвращаться, Урубджур Эрдниевич сказал отцу: «Отпусти Алю в Калмыкию, пусть свой путь ищет на родине, она найдет дорогу». И папа отправил меня в Калмыкию. Сначала я приехала к тете и дедушке в Любино, и оттуда мы вместе поехали на родину. В поселке Оля Астраханской области я закончила школу. Сдала документы в Астраханский мединститут, заодно с подружкой, хотя понимала, что это не мое. Ведь я грезила театром, в кемеровской школе была постоянной участницей школьной самодеятельности. В 8 классе мы даже с подружкой хотели сбежать в Алма-Ату и поступить в театральное училище.

В свое время мой папа увлекся переплетным делом. Ему стали поручать приводить в порядок все бухгалтерские дела, заодно переплести все бумаги и папки. В конце каждого года папа стал приносить домой годовую подшивку журнала «Огонек» для переплета. И я в течение нескольких лет изучала этот журнал от корки до корки. Я была в курсе всех событий в стране и за рубежом того периода. Была знакома с культурой и искусством народов всех республик СССР, знала, где находятся ведущие театры и музеи. В какой-то степени это помогало мне легко учиться в театральном институте, поступила туда хорошо подготовленной.

Ну а летом 1958 года в поселке Оля я учила химию, чтобы поступить в мединститут. Тетя к тому времени уехала в Элисту и работала в издательстве.

И в это время приехал представитель калмыцкого отдела культуры Егор Шарапов, постучался к нам домой. Он сообщил, что объявлен набор молодежи в калмыцкую студию для учебы в Ленинграде. Когда он сказал об этом, у меня все внутри заполыхало, сердце забилось. Было одно условие – знание калмыцкого языка. А я не знала родного, только учила у тети в Любино в 1957-м перед отъездом в Калмыкию: «Бидн удл уга йовхвидн» («Мы скоро уезжаем»). У меня настроение упало. Мужчина тем не менее взял мои координаты, спросил, кто еще из калмыков закончил школу. Я сообщила о своем однокласснике Борисе Очирове, позже ставшем заслуженным артистом Калмыкии. Шарапов спросил: а где его найти? Я ответила, что Борис с командой уехал в райцентр на соревнования по футболу. И я поехала сопроводить до райцентра человека, изменившего нашу судьбу.

Потом пришла телеграмма, что я вызываюсь на экзамены. Я поехала к тете в Элисту, жила у нее на улице Клыкова, напротив нынешнего горотдела полиции. А в этом доме жил и Александр Сасыков, ставший позже моим мужем и народным артистом России, он тоже поступал в ЛГИТМиК.

Так группа калмыцкой молодежи впервые после войны отправилась в Ленинград учиться. Но это уже другая история.

Сказать, что Сибирь оставила только негативные воспоминания, я не могу. У меня в Кемерово появилось много подруг. С соседями мы всегда дружили и помогали друг другу. Я посещала областной театр, где работал будущий народный артист СССР Владимир Самойлов. Кемерово запомнился и прекрасными учителями. Преподавателя русского языка и литературы Галину Ивановну Белову, красивую блондинку, до сих пор помню.

Запомнился и день, когда умер Сталин. В школе была траурная линейка, старшеклассники падали в обморок. В классах стояла мертвая тишина. Уроков не было, мы просто сидели тихо, понурив головы. Так мы скорбели. Так пропаганда привила нам любовь к отцу народов.

В кемеровской школе я была уже лидером, председателем совета отряда, выпускала стенгазету. Как помню, часто делала фотомонтажи из портрета Сталина с Мамлакат Наханговой, первым и самым юным среди пионеров кавалером ордена Ленина в СССР, в 11 лет отличившейся на сборе хлопка. Я вырезала огромные буквы и составляла знаменитые слова: «За наше счастливое детство спасибо товарищу Сталину».

В Кемерово я не отмечалась в спецкомендатуре. Может, еще мала годами была, а после 1953 года и тем более после снятия ограничений в правах в 1955-м – уже и нужды не было в этом.

Алевтина КЕКЕЕВА,
заслуженная артистка Калмыцкой АССР
(Из книги воспоминаний «Во глубине сибирских руд…», Элиста, 2013 г.)

1В 1952 году с. Коря переименовано в село Лесное Лиманского района Астраханской области.

2Ходя – некоторые словари объясняют слово как устаревшее и просторечное, обозначающее прозвище китайца, китайцев. Пользователи сети поясняют, что по-китайски хуацяо – китаец-эмигрант. Выражение «Соли надо (нада)» объясняется и так: в 1912 или 1913 году в Санкт-Петербурге умер посол Китая. Чтобы похоронить его на родине в гроб с телом навалили соли; китайские дипломаты ходили по магазинам и скупали соль. В результате тело посла доехало до Китая, а в России появилась дразнилка: «Ходя, соли нада?» В 1920-х годах беспризорники в Питере гонялись за азиатами и кричали им вслед: «Ходя, соли нада?!» – прим. ред.

vypuskniki

50-летие выпуска Ленинградского института театра, музыки и кинематографии (1958-1963). Третья справа - Алевтина Кекеева

pushkin

Народный артист РФ Александр Сасыков и заслуженная артистка Калмыкии Алевтина Кекеева

 

Наверх